Эмо Зофья

Сильвия ХутникВаршава, Польша

Налковская выдала под занавес, уже без обиняков: «Мы требуем права на Наслаждение». Под конец бабы уже только шипели: «Как ей это удается, старуха, а имеет молодых любовников, поклонников, и вот опять новый какой-то вокруг нее увивается». А она тогда смотрелась в зеркало и писала в дневнике, что совсем старая стала – умрет скоро. И тут же добавляла пару слов об официанте, мол, такой невероятно красивый, подходит, улыбается. Что делать с этими красавчиками, с этими забавными мальчиками, что делать со старым телом, обожающим прикосновение чужой кожи? Замкнуться в уходящем времени, смириться и ждать смерти? Не для того она с малых лет требовала свободы самовыражения, чтобы теперь ее замкнули в жесткий корсет сплетничающие завистницы. А пусть себе смотрят, пусть комментируют. И даже Мария Домбровская (такая всегда якобы добропорядочная, и ведь такой многолетний союз с Ковальской, а уж как ее дочь ненавидела, Боже мой) завистливо шипит в «Дзеннике», что, мол, Налковская хоть и старая, а красивая. А впрочем, может, и без зависти, может, просто удивляется, что женщина после шестидесяти способна вешать на себя кораллы и носить приталенную блузку. Революционные интонации и глубокое убеждение в справедливости социальных перемен в так называемом женском вопросе можно было заметить у нее с самого начала – с того периода, который называется «молодая, многообещающая писательница». Это хорошо видно даже теперь, хотя бы в современном спектакле «Дочки» режиссера Малгожаты Глуховской, поставленном в Драматическом театре. Сценарий возник на основе I тома «Дневников» Зофьи Налковской (когда она была подростком) и отрывков из текстов Шарля Бодлера, Колетт, Цезария Елленты, Яна Августа Киселевского, Марии Коморницкой, Яна Лемского, Тадеуша Мицельского. В спектакле играют профессиональные актеры и молодые девушки: блогерши, писательницы. Приближающиеся к моменту вступления в зрелость, начала «всамделишнего» творчества. Девушки играют себя, но используют опыт старшей подруги – Налковской, еще до дебюта, до славы и признания. Свежие, порой претенциозные, но лишь ради того, чтобы, дистанцировавшись, показать свои страхи и тревоги. Свою вечную борьбу за самоидентичность и право быть собой. Хороший выбор, хорошая учительница. Налковская всегда боролась за право на самореализацию и на собственное удовольствие: в публицистических текстах, романах, высказываниях и докладах. Она не боялась нарциссистического самораскрытия – особенно в раннем, дневниковом творчестве. Утверждая собственное «Я», она была собой полностью очарована, была в восторге от возможностей женщины. Начальная фаза дневника представляла собой в то же время и вступление к будущей борьбе за субъектность женщины как человека (что в начале XX века было не столь очевидно). И хотя Налковская не была вовлечена непосредственно в женское движение, она стала автором текста «Несколько замечаний по этической проблеме женщин». Принимала участие в Съезде женщин, который состоялся в 1907 году по случаю сорокалетия творчества Элизы Ожешко. Именно там Налковская проявилась как женщина, уверенная в себе, и даже скандалистка. Когда она взошла на трибуну, ей было двадцать два года. Атмосфера царила приподнятая, ведь дамы собрались, чтобы праздновать. Давайте представим себе всю эту сцену. Полноценной жизни – всегда Ригер (а Зофья тогда уже была замужем – в первый, но не единственный раз) стоит, смотрит на толпу дебатирующих женщин и начинает говорить. Сначала она критикует старших подруг за то, что те уже три дня разговаривают об очевидных вещах и не берут на себя смелости заняться реальными проблемами. Например, «изменением ценза невинности». Первый звонок председательницы заседания перебивает докладчицу – алло, это что же за лексика. Но Зофья продолжает. Что хотя она подписывается под предоставлением избирательных прав и равноправием во всех областях жизни, но требует от «порядочных женщин», чтобы они заговорили собственным голосом. И перестали подразделять женщин. Звонок – второй раз, третий. Собравшиеся, все более взволнованные, начинают громко комментировать. А Зофья под занавес, уже прямым текстом: «Материнство не может быть единственной целью эротики, мы требуем права на наслаждение». Мария Конопницкая со своей подругой Марией Дулембянкой встает и демонстративно покидает зал заседаний. Зофья выкрикивает: «Мы хотим полноценной жизни!» – и этот лозунг становится символом борьбы за права женщин и сохраняет свою актуальность даже в XXI столетии. Шок, скандал, как такая молодая девушка смеет срывать торжественный съезд. Лица мрачнеют, заключительный банкет скомкан, а женское общество разделяется на сторонниц выступления (как Мария Тужима и Изабелла Мощенская) и тех, кого оно возмущает. Некий доктор Миклашевский, который инициировал кампанию борьбы с проституцией, заявил, что Налковская требует права на блуд, что она поощряет женщин к сексуальной распущенности, ведущей к деградации общества. Хлынул поток полемических отзывов, комментариев, последовали дискуссии в кофейнях и на страницах газет. Что бы это значило – «полноценная жизнь»? И зачем это всё женщине? Анетта Гурницкая-Боратынская в книге о проектах эмансипации «Станем собой» развивает это утверждение вслед за Марией Тужимой: это не только гражданские права, но и право на свою плотскость. Не только равенство в воспитании мальчиков и девочек, но и отмена зависимости в браке. Только тогда женщина сможет свободно располагать собой, в полноте разума и тела. Сможет воспользоваться своим энергетическим потенциалом, но случится это только в тот момент, когда она сама открыто заговорит о своих потребностях. А потребности в любви и физическом контакте могут иметь дамы и зрелого возраста. Теперь это, возможно, уже не удивляет, но в пятидесятых годах минувшего столетия и в довоенные годы – удивляло еще как. Одну из форм экспрессии Налковская усматривает в писательской и творческой деятельности. Подобно французской эссенциалистке Элен Сиксу она утверждает, что эмансипация тела – это одновременно эмансипация подсознания и непосредственно связана со свободой литературного творчества. Только таким образом женщина перестанет быть – для себя, для окружающих – постоянно виновной за все, что она делает. А как известно, всегда что-то плохо, всегда что-то не так, что-то лишнее, а чего-то не хватает. Например, чрезмерно любящая мать кастрирует бедных детишек и лишает их возможности полноценного развития. Если же она дает им свободу, то она выродок, потому что недостаточно заботится о детях. Женщина, эмансипированная эротически, – развратная, разнузданная, но ту, что затянута в корсет скромности, называют холодной. Сиксу – приятно истерична, она взывает к женщинам: «Пиши, пиши себя!» – и это голос, раздающийся в голове каждой созидательницы, которая сидит за компьютером или стоит за мольбертом. «Твори, не оглядывайся по сторонам, никого не слушай, слушай себя». Я не уверена, достаточно ли этого, чтобы в самом деле раскрепоститься, навсегда и в любой области жизни, но предложение соблазнительное. Почему бы не попробовать оторваться на миг от скучной пуповины запретов, критики и социальных норм? Почему не прыгнуть на банджи вдохновения и не преодолеть законы, которое так легко упразднить? Налковская требовала психической эмансипации женщин, свидетельством или результатом которой станет смелость «свержения поэтического ореола» нашей ложной морали и женской вялости и беспомощности. Возглас «Хотим полноценной жизни!» должен стать первым криком, который издает девочка, придя в этот мир. А как быть с финалом жизни? Что тогда должна кричать женщина – «Хотим полноценной жизни – до последнего дыхания»? Неудачные избранники То ли этих мужчин так много, то ли такова сексуальная эмансипация, но вечно все не так – вечно неудачно. Первый муж – изменяющий ей завсегдатай литературных салонов, который быстро вылечил ее от девичьих мечтаний о муже «только ради того, чтобы были деньги на театр, платья, приемы». Такой же бедный, как и она сама, подрабатывающий писательством. А вдобавок еще и завидующий ее таланту и потому устраивающий сцены с капризами и обвинениями. Потом второй муж – солдатский мачо, выбранный, наверное, по принципу взаимоисключающих человеческих качеств и отнимающий пространство. И множество связей, часто долгих, но не узаконенных. С «подающими большие надежды», с талантливыми, но гомосексуальными, с проблематическими, но обожающими. Вечно не так, вечно через край, чтоб было что вспомнить. «Злая любовь» – заглавие одной из ее книг – должна была быть проверена эмпирически. Налковская допускала ошибку, но тотчас же забывала ее и вновь увязала в безнадежной связи. Интересно, что эти вечные эмоциональные метания не высасывали из нее энергии – напротив, словно бы стимулировали на все более глубокие человеческие портреты. Особенно женские, где положение женщины в браке всегда выглядело одинаково: без возможности быть одновременно человеком и женщиной. Этот трагический выбор должен был непрерывно совершаться в литературных произведениях и в личной жизни. Причем определения обоих этих понятий были, пожалуй, что постоянные: человек – как существо стремящееся к самоосвобождению и независимости, хотя и включенное в зависимости; женщина – как «Я», равноправная с мужчиной. Только такая любовь: неизменно несчастная, где муж заражает верную жену венерическим заболеванием, где женщина кончает жизнь самоубийством, где союз двоих – это просто мазохистские склоки во имя сильного чувства – какого? Увлечения, эротического влечения, возможно, попытки поставить свое Эго выше, всегда выше, чем Эго супруга? А следовательно, конкуренция: скорее рядом, чем вместе. Трудная, право же, вещь – эта любовь. Раздвоенность Налковская Зофья, справедливый исправитель мира, Зофья Забота. Ведущая женщин на баррикады свободы. Разрывающаяся между общественной деятельностью и творчеством. Особенно это стало заметно в послевоенные годы, когда она сначала включилась в работу Главной комиссии по изучению нацистских преступлений на территории Польши (плодами чего были в том числе и рассказы о жертвах оккупации «Медальоны»), позже стала депутатом Государственного Национального Совета, а в еще более поздние годы – законодательного сейма (как беспартийная). Была также инициатором литературных групп, разного рода комитетов, редактором журнала «Кузьница» и человеком, помогающим множеству частных лиц. Безотказная, постоянно в движении, в пути. Тут официальная встреча, лекция (даже в санатории), там ходатайство за бедную вдову. К этому еще прибавляются дружеские контакты в интеллектуальной среде, в том числе и международные. А тем временем лет все больше, здоровье все слабее. И непрерывно новые тексты – написать, поправить, принять. И постоянное напряжение между бытием для людей и бытием для себя и собственного творчества. Ибо как установить иерархию ценностей, когда Польша пробуждается после военной травмы, вконец разрушенная, истощенная и все более подавляемая доминирующей заботой Восточного Брата? Что нужнее: новый роман, описывающий современность, или, быть может, борьба за законы? Представительство страны за рубежом или повседневная работа «на местах»? Что лучше, что более ценно для нее самой – личности, которая всегда ставила себя на первое место. Социальный дендизм, эгоизм помощи. Удивительнейшее сочетание, которое редко когда приносит добрые плоды. Тем более ценно то, что Налковская реализовалась – и очень ярко – на обоих фронтах. И как литератор, постоянно удивлявший оригинальным взглядом на мир и безукоризненным литературным мастерством, и в то же время – как общественная деятельница, с великой самоотверженностью исполняющая свои обязанности . Хорошо, что для повседневных дел у нее была помощница – Геновефа Гощинская – нечто среднее между секретарем, домработницей и другом. Ее письма Зофье – уже сами по себе литература, по которой не один писатель мог бы поучиться столь убийственному сочетанию «галантных» оборотов с беспомощной попыткой передать большое чувство. А именно такое чувство питала пани Геня к пане Зосе, тут двух мнений быть не может. Это ради нее в труднейшие времена оккупации и в послевоенный период ездила за предметами обстановки, это ради нее ругалась из-за просроченных гонораров и следила, чтобы толпы поклонников или тех, кому что-то надо от прославленной и влиятельной писательницы и депутата, не подчинили себе распорядок дня. Отношения между этими двумя женщинами, особенно те, что прослеживаются в дневниковых записях или в переписке, определить достаточно трудно. С одной стороны, отчетливо прорисовывается иерархия связи «госпожа – прислуга», с другой же – забота друг о друге, подарки и взаимная доброжелательность позволяют перевести этот род контактов на дружеский уровень, прямо говоря – «подружеский». Не будь Геновефы, невозможно было бы сохранять необходимое для творчества спокойствие и заниматься своими литературными обязанностями. Быть может, именно Геня выполняла функцию идеального мужа – партнера, дающего спокойствие и равновесие в те минуты, когда создаются новые произведения. Обычно такой тип личности – жёны прославленных мужей. Это с ними всякого рода научные работники, писатели и мыслители могут себе спокойно погружаться в бумаги и пухлые тома, между тем как обед, стирка и оплата по счетам делаются сами. То есть делают это их тихие и примирившиеся с судьбой жены. Неужели идеальным мужем для писательницы должна была бы стать пани Геня? После смерти Налковской она работала секретаршей в Союзе литераторов и помогала многим другим творцам. Эмоции Воистину парадокс, что в литературный канон попали «Медальоны» – столь скупые в выражении эмоций, столь метко бьющие по чувствам. А ведь с самого начала творческой деятельности Налковская давала психологические портреты людей, всегда наделенных сильными эмоциями. Конечно, не в стиле «Прокаженной», скорее, как в лаборатории, она присматривалась к человеческим поступкам так, словно писательство выполняло функцию микроскопа, лупы, помогающей разгадать сложные загадки отношений и мотивации поступков. Уже в первом томе «Дневников» юная Зофья то впадает в экзальтацию, то вновь отчитывает себя за то, что чрезмерно поддается эмоциям, – и так было до самого конца. Никаких скидок. Мы покупаем друг другу любимые шоколадки, но отмечаем, что делаем это ради того, чтобы оправдать какой-то свой дурной поступок. При этом Налковская была наделена редким даром самоанализа на грани вивисекции. Она умела быть к себе поразительно строгой, не отказываясь вместе с тем от описаний поведения и попытки отыскать ответ на вопросы, касающиеся природы женщин, мужчин или, иначе говоря: людей, близких друг другу (главным образом, близких во взаимном унижении). И все же – страстное желание: изменить мир, объяснить истинные мотивы конкретных поступков, и наконец, борьба за себя: свой образ мыслей, свои ценности. Благодаря этому изысканная дама в жемчужном ожерелье, смотревшая на нас с портрета в кабинете полонистики, – отнюдь не очередной скучный автор. Именно у нее можно найти настоящие эмоции. Не всегда понятные, порой противоречивые, но живые.