ВЫВЕДИ СЕРДЦЕ СВОЕ НА ПРОГУЛКУ История Анны Плоцкер

Марта ТарабулаИюль 2012, Краков – Рычув, Польша

«Приезжайте, жду вас с радостью». «Приезжайте, пожалуйста, поговорим о Мальте». «Приезжайте в воскресенье, я был бы очень рад. Прогуляемся немного по окрестным пейзажам, как в прошлом году». «Очень вас прошу, приезжайте ко мне как-нибудь (до воскресенья). Сейчас такие чудные дни, даже когда дождь, что надо проводить их с кем-то чутким и близким». «Приезжайте» – это приглашение, словно рефрен, повторяется в каждом письме Шульца. Их сохранилось восемнадцать. Нашел их, разбросанные по полу в опустевшей бориславской квартире, уже после трагической гибели тех, кто там жил, друг дома – Мариан Яхимович. Анна Плоцкер вместе со своим женихом и всей его семьей была убита в лесу под Трускавцом 27 ноября 1941, во время первой массовой казни бориславских евреев. Ей было 26 лет. Кем она была? «Словарь польских и зарубежных художников, творивших в Польше» приводит несколько фактов: родилась в Женеве 15 апреля 1915 года, дочь Леона (Казимежа) Плоцкера, врача, и Эвы Кон, учительницы музыки; аттестат зрелости в варшавской математическо-естествоведческой гимназии (1934), школа живописи Конрада Кшижановского в Варшаве, учеба в краковской Академии художеств у Владислава Яроцкого и Войцеха Вейса (1935–38). В 1938-м допущена к вступительному экзамену в варшавскую Академию художеств, не принята. Ее заявление, сохранившееся в архиве варшавской Академии художеств, датировано 13 сентября 1938 года. Почему Анна решила перебраться в столицу? Она ушла из краковской Академии вслед за своим женихом, Мареком Цвиллихом, после характерного для атмосферы тех лет инцидента. Был 1938 год. Марек, увидев в коридоре академии объявление ректора о «numerus clausus» , сорвал его, скомкал и выбросил в плевательницу... Он вынужден был оставить учебу, образование продолжил в Варшаве. Занимался деятельностью в кругах коммунистического авангарда. Марек – под влиянием Стржеминского – писал картины в духе унизма; характер художественных работ Анны восстановить трудно. Вероятно, единственным сохранившимся примером ее творчества является линогравюра «Танец» (1938), находящаяся ныне в собраниях Варшавского литературного музея. Упрощенный, нарочито примитивизированный, стилизованный согласно тогдашней моде под лубок, рисунок представляет танцующую пару: улан в кивере и брюках с лампасами, показанный вполоборота, ведет девушку в длинном платье. Девушка поднимает руку в грациозном жесте. Танцуют мазурку? Общее впечатление – типичное для польского ар-деко: плавная, гармоничная линия обнаруживает скорее влияние «Ритма» (мотив народного танца, синтетическая, геометрическая, слегка архаизированная форма), чем экспериментов авангардистов. Что касается остальных работ Анны Плоцкер, тут нам приходится полагаться на интерпретации, сохранившиеся в воспоминаниях друзей и знакомых. «В ее прекрасных ухоженных руках было нечто флористское, – с экзальтацией пишет Мариан Яхимович. – Линии ее рисунков плыли с той же мягкостью». Алина Давидович (урожденная Хвистек), учительница математики, вспоминает: «Ее картины приводили меня в восторг. Она как бы переписывала заново какую-то из известных картин, но лицам придавала иное выражение. Добавляла им психологическое содержание». О самой же художнице, лаконично и сухо: «Анна была дочерью знаменитого профессора медицины. Внешне напоминала Павликовскую ». Со снимка в студенческом билете, выданном краковской Академией художеств – «гражданство: польское, родной язык: польский, вероисповедание: моисеево», – смотрит слегка испуганная молодая женщина с темными, гладко зачесанными волосами и овальным, возможно, чуть излишне пухлым личиком. На фотографии, сделанной три года спустя, мы видим уже совсем другого человека: в светлом платье в горошек, с розой на поясе, она грациозно позирует на фоне летней природы – сидит на пледе, слегка наклонившись вперед. Смотрит прямо в объектив и загадочно улыбается: на протянутой ладони демонстрирует глиняную птичку – упорхнет? не упорхнет? Это Анна в лучах дружеского восхищения. Рядом с ней Лаура Вюрцберг, красивая библиотекарша из Дрогобыча, которую Шульц в своих письмах называет «панна Лаура», – и сам Бруно, нахмуренный, отводящий взгляд: единственный, кого позирование для снимка, похоже, мучает и раздражает. Сзади, в садовом шезлонге, улыбающийся Мариан Яхимович. Друг, который – как замечает Давидович – «набивал чучела птиц, но был поэтом». Именно ему мы обязаны многочисленными сведениями об интеллектуальной жизни Борислава тех лет, об Анне и ее женихе, которого близкие называли Мачеком, – и о многих других ярких фигурах, живущих ныне только на страницах его воспоминаний. Этот снимок – память о беззаботном летнем отдыхе 1938 года: именно тогда Анна познакомилась с Бруно Шульцем. Как она оказалась в тех краях? Из Борислава родом ее жених, здесь был дом его родителей. Анна приехала на лето. Вспоминает Яхимович, который – будучи уже другом Марека – до тех пор знал Анну только по письмам: «Борислав для варшавянки – почти что экзотика. Аня появилась с Мачеком, когда настали очередные каникулы. Крупная, она напоминала своей неловкой грацией собственный почерк. Скорее тип немки. Казалось – абсолютно спокойная, но легкий румянец ее выдавал. Она ходила словно башня, которой хотелось бы деликатностью движений оправдать свое пребывание среди нас». Не это ли покорило в ней Шульца, который, как известно, питал слабость к женщинам со статной фигурой? «Считалось, что такое предпочтение – извращенный вкус Шульца», – без обиняков пишет Давидович. Людвиг Бугно, Юлиуш Вит (Витковер), Марек Цвиллих, Артур Жечица (Бушбаум), Марек Хольцман, Гильда Бергер, панна Лаура (Лаура Вюрцберг), юный Барух Валь, прозваный Бузем, неизвестный по фамилии Казё, а потом и Генрик Вичинский, приехавший на лето подлечить больные легкие: художники, поэты и полупоэты, графоманы и любители «разговоров по-существу», продолжающихся до самого рассвета, – в воспоминаниях Яхимовича тогдашний Борислав это не только нефтяной, но и поэтический бассейн. Влияния поэзии Юзефа Чеховича состязались здесь с воздействием краковского авангарда, здесь преклонялись перед унизмом Владислава Стржеминского и рафинированной простотой Генрика Стажевского, размышляли о превосходстве общества, организованного по принципам марксизма, над отравляющими миазмами индивидуализма, читали всё подряд – и яростно спорили. В такую среду попала летом 1938-го Анна, как и они, интересующаяся новыми формами мира и готовая вести об этом дискуссии; аргументов было вдосталь. Она поселилась в доме Марека на улице Щорса, 30. «Пара десятков шагов от моего дома, и я уже у них, – вспоминает Яхимович. – На той стороне улицы дом с зеленой верандой за ветхим штакетником. Вписанный в два гостеприимных сада: один – с улицы – угощал вишнями, другой, в глубине, клонился под тяжестью груш и яблок. А дальше – поля, кое-где домики, и наконец, леса и горы. Здесь, по мягко продавливающимся ступеням, все мы входили внутрь дома, увешанного унистскими композициями Мачека и любимыми им примитивами детских рисунков. Здесь мы наслаждались дружеским теплом, поклонением искусству и вспышками озарения в захватывающих нас проблемах. Отсюда спускались в сад продолжать наши разговоры, отдыхать на траве и любоваться облаками». Неподалеку – Дрогобыч отделяет от Борислава чуть больше десятка километров – жил Бруно Шульц, учитель рисования и труда в тамошней гимназии. В то время он уже знаменитый писатель: «Коричные лавки», изданные четыре года назад в варшавском «Руе», принесли ему признание в литературной среде и открыли возможность дальнейших публикаций. Восхищенные книгой Анна и Марек выбрались в Дрогобыч; этому визиту суждено было стать началом увлекательной дружбы, укрепляемой еще и преклонением, которое великий писатель выказывал Ане. «Мы вернулись зачарованные, – вспоминает Яхимович. – Он обещал приехать. Я как раз сидел у них, когда Марек, выглянув в окно, сказал: «Идет». Я посмотрел ему через плечо. Неприметный человечек шел мимо костела на той стороне улицы. Он торопился». Минули каникулы; Анна и Марек вернулись в Варшаву. Марек включился в организацию выставки «художников-модернистов Лодзи, Кракова, Львова и Варшавы» – Пронашко, Стажевский, Осостович, Цвиллих, Вицинский, Яремянка, Штерн, – запланированной на осень 1939 года. Анна, которую не приняли в Академию, возможно, посещала занятия в качестве вольнослушателя. Война застала ее в Варшаве, Марека – в Бориславе. Она пережила сентябрьскую осаду столицы и вскоре, в начале следующего года, решила присоединиться к своему жениху; Борислав, включенный в состав СССР, в то время находился уже за границей Генерал-губернаторства. Она в одиночку отправилась в опасное путешествие. Рассказывает Яхимович: «Аня с риском для жизни пробралась через немецко-русскую границу на Буге. (…) Чувства к Мареку и некоторая доля любопытства побудили ее переправиться под обстрелом через реку. В темноте она угодила в руки русских пограничников, но каким-то очень женским маневром ускользнула от ареста. Она появилась в Бориславе, улыбающаяся». Марек получил в местной гимназии место учителя рисования. Анна начала давать частные уроки. Был 1940 год. На территории Украинской Советской Республики воцарилась новая, советская культурная политика. Во Львове Ванда Василевская издавала пропагандистский журнал «Нове виднокренги» («Новые горизонты»), в Дрогобыче Шульц, перепуганный ссылками и советским террором, отрезанный от варшавских друзей, пытался приспособиться к новой реальности. «Все как-то пристроились, я остался ни с чем», – жаловался он в одном из писем. Он решил записаться в профсоюзы Западной Украины. «Я хочу теоретически проштудировать учение коммунизма (…) Я хочу также по мере сил и в области моей деятельности внести свой вклад в дело строительства социалистического будущего человечества», – писал он в своем заявлении. Власти отнеслись к нему благосклонно; Шульц получил право преподавать в школе рисование и дополнительно – заказы на иллюстрации для местной газеты и большие портреты государственных сановников, выполненные т.н. «методом втирания». Загнанный в ловушку нежеланных обязанностей и усугубляющейся депрессии, несчастный и больной – он не написал уже больше ни слова. За исключением писем. Их адресат – Анна Плоцкер, последняя муза художника. Шульц всегда обращается к ней на «вы»; сначала он адресует письма на ее девичью фамилию, потом – выказывая уважение к ее союзу с Мареком – на двойную фамилию: Плоцкер-Цвиллих. Переписка начинается еще при советской оккупации, в июле 1940 – и продолжается в течение семнадцати месяцев; за это время в Дрогобыч вступают немцы. Последнее письмо Анна получит накануне своей трагической гибели. Уже первое из сохранившихся писем к Анне показывает, что возобновившееся после ее нового приезда в Борислав знакомство с Шульцем приобрело близкий характер. «В пустые минуты внутреннего застоя я могу рассчитывать на импульсы, исходящие от вас самой и от ваших ко мне дружеских чувств» – пишет Бруно. Во время встреч, прогулок и «разговоров по-существу» у них случаются и стычки, и недоразумения. И все же – «вопреки тому, что у меня как-то раз вырвалось в сердцах, вы для меня очень важны», – покаянно уверяет он ее в письме. И охотно берет на себя роль чичероне: проводит Анну своей тропинкой по великой литературе, открывает ей, словно острова, своих любимых писателей и поэтов. «Я рад, что вам оказался доступен Рильке. Со временем, когда вы освоитесь с его стихами, вам откроются миры еще более конденсированной красоты». «...прочитайте “Двойник” или “Карамазовых”»… В тех вопросах, которыми – в искусстве – он владеет, Шульц умеет быть строгим учителем: «Я ни за что на свете не хотел бы вас удручать, но не могу оставлять вас в том, что считаю заблуждением. (…) В литературных вопросах я претендую на некоторую компетенцию». Но тут же добавляет примирительно: «Именно то, что я полемизирую с вами, должно быть для вас доказательством, насколько серьезно я вас воспринимаю». Дает ей читать свои рукописи, извлеченные из недр письменного стола, не имеющие шансов на публикацию, и саму ее побуждает писать, словно бы хочет, чтобы она вступила на его территорию, занялась тем видом творчества, которое ему гораздо ближе, чем изобразительное искусство. Анна приносит свои первые тексты. Бруно комментирует: «Пробы пера, которые вы мне читали, очень мне понравились». После чего, как подобает наставнику: «Я хотел бы, чтобы вы набралась смелости, размаха для охвата более широких тем, для обработки этим методом больших масс вашего внутреннего мира». И дальше: «Когда я смогу это прочесть? Когда вы приедете?» «Приглашаю вас искренне и с радостью. Буду ждать вас каждый день до 6 вечера, поскольку думаю, что позже вы не приедете». Бруно ждет. Его часы наполнены ожиданием Анны. «Не забывайте меня, пожалуйста, и приезжайте в самые ближайшие дни. Мне сейчас очень грустно, и я в глубоком упадке. Может быть, вы меня немного приободрите», – приглашает и настаивает он. А Анна? Анна имеет над ним власть, знает об этом и умеет этим пользоваться. Их дискуссии – наедине или в обществе друзей – как, например, та дискуссия о реализме, что спровоцировала Шульца написать в одном из писем небольшой трактат – являются своего рода интеллектуальным флиртом. Яхимович вспоминает: «Отважнее всех атаковала его Анна, пользуясь тем, что перед ее чарами Шульц был полностью беззащитен». Анна пикируется и дружески препирается с ним, а бывает, использует и типично женский прием – устраивает «сцену». Бруно в восторге; известно, что он любил получать удовольствие от воображаемой угрозы со стороны женщин. Он пишет: «Приезжайте, (…) и не щадите меня». И в другом месте: «…в связи с той сценой, которую вы мне устроили. Честно признаться, эта сцена была не лишена поэтического обаяния, которым дышите вы вся и все ваши капризы. Я ощутил ее как резкий порыв ветра с дождем – в апреле, когда дождевые брызги, бьющие в лицо, не могут иначе, как только пахнуть весной». Из писем Шульца к Анне трудно вынести истинный портрет их адресата; они говорят прежде всего о самом авторе. Персонаж, который рождается из них, – более плод его воображения, нежели живой человек. Бруно «дистиллировал» Анну из жизни и вынес за пределы реальности: сделал ее героиней своих поэтических фантасмагорий. Впрочем, он и сам полностью сознавал механизм, действующий в подобных случаях. Он определили его – в связи с другими размышлениями – в письме к Стефану Шуману, задолго до того, как познакомился с Анной: «(...) при виде женщины, о которой мы не знаем ничего конкретного, нас внезапно до дрожи пронзает уверенность, что она обладает всеми теми скрытыми и нам самим не известными качествами, которых так пылко жаждет наше существо». В образе Анны он не только сфокусировал свои мечты, но и наделил его чертами собственного искусства: увидел в ней тайное окукливание материи, динамику постоянных перемен, парад «псевдо-личностей», принимаемых лишь на мгновение, метафизический автоматизм, свойственный марионеткам… Давайте посмотрим на одно из писем: «Дорогая пани Аня! Я все еще под очарованием ваших очаровательных метаморфоз. Думаю, они потому так волнуют, что настолько не зависят от вашей воли, столь автоматичны и бессознательны. Это как если бы кто-то втайне подставил кого-то другого, подменил вас, а вы как бы приняли эту новую личность и приняли ее за самое себя и исполняли свою роль дальше на новом инструменте, не ведая, что это уже другая двигается по сцене. (…) вы не отдаете себе отчета, сколько в этом действия более глубоких сил, сколько некоей метафизической марионеточности. При этом вы необычайно реактивны, преобразуясь тотчас же в завершенную форму, в чудесный аккомпанемент… Все это происходит как бы вне разума, каким-то более коротким и более прямым путем, чем путь мысли, просто как физическая реакция. Мне впервые посчастливилось встретить такое богатство натуры, словно бы не вмещающееся в масштабе одного человека и потому активизирующее как бы вспомогательные личности, импровизирующее псевдо-личности ad hoc , инсценированные на протяжении некоей короткой роли, которую вы должны сыграть. Так я себе объясняю вашу протееву натуру. Возможно, вы думаете, что я позволил себя обмануть, что подвожу глубокие интерпретации под обычную игру кокетства. Уверяю вас, что кокетство – нечто весьма глубокое и таинственное и самой вам непонятное. (…) На всякий случай – одобряю вас во всех метаморфозах». Даже если бы из всех писем к Анне Плоцкер сохранилось только это, оно все равно обрело бы свое место в литературе: она, неизвестная художница, которая – полуреальная, словно Муза – явилась Бруно Шульцу «…в один прекрасный день в просвете парка, грациозная странница, вступающая из рощ Борислава на аллею Трускавца». «Выведи сердце свое на прогулку» – написал в стихах Артур Жечица, забытый молодой поэт из Борислава. С давних пор известно: прогулки порой приносят вдохновение. Особенно тогда, когда поэт совершает их в обществе своей Музы.