ЭЛЬЗА

Магдалена Парыс2012, Берлин, Германия

“We are such stuff As dreams are made on, and our little life Is rounded with a sleep” Уильям Шекспир Швейцар открыл дверь. Элизабет Бергнер решительно переступила порог парижского отеля. На ней было белое платье, светлая шляпка. Круглый большой воротник с отделкой бархатной тесьмой гармонировал с поясом и шарфом. Высокая, узкая в плечах, с тонкой талией. Она совершенно не напоминала худенькую девушку из «Фрейлейн Эльзы», фильма, который Бруно смотрел семь раз на большом экране, в последний раз вчера, в нескольких кварталах отсюда. Он почувствовал капельки пота на висках. Спокойно. Она выглядела иначе, чем он мог ожидать, но это была она. Элизабет оглянулась на мгновение и пошла вперед. Она шла прямо на него. Он сжался. На ходу поочередно снимала перчатки, косынку, шляпку. Он почувствовал ее силу и задрожал. Холл отеля был не слишком длинный, а она шла быстро. Он увидел прямо перед собой высокий лоб, светлые волосы (уже не темные!), круглые глаза. Он почувствовал, что ему становится плохо. Это была ОНА. Сколько раз в робких мечтах он гладил дрожащей рукой ее лоб и волосы, успокаивал ее и себя, что, быть может, все еще сложится хорошо, что конец фильма будет другим. Когда он посмотрел фильм первый раз, он плакал, и во второй раз, и в третий. На четвертый и пятый раз он почувствовал гнев, в шестой раз ему было бесконечно грустно. Что было на седьмой раз, он не помнил. Эльза из фильма всегда умирала. В кинозал он всегда входил первый, садился в заднем ряду, справа – этот угол казался ему самым темным. Выходил из зала последним. Потом, уже на улице, притворялся, что там, в кино это был не он, что он, Бруно, почтенный человек – думать о себе в таких категория было нелегко, но приносило облегчение – педагог – вот он еще больше сгорбился, нельзя быть настолько слабым, нужно взять себя в руки. Немедленно. Вот только на следующий вечер он опять пошел в кино. Об этих его эскападах не знал никто, даже сестра. Свое затянувшееся пребывание в Варшаве объяснял в письмах семье непредвиденными хлопотами с издателем. Он чувствовал необъяснимую связь с Элизабет, Эльзой из фильма, которая так же, как и он, родом из Дрогобыча и по происхождению еврейка. Эта связь проходила разные степени интенсивности, в какой-то момент стала даже навязчивой идеей, подпитываемой легендами дрогобычан об их великой и знаменитой актрисе, которая покорила мир. И только по прошествии лет будни превратили одержимость в приглушенную тоску по незнакомому и близкому существу. Казалось, Бруно справился с ней. И вот прошло несколько лет. Он приехал в Париж. Поводом для проездки стала попытка устроить выставку своих работ, которые он приволок в двух больших чемоданах. Между тем, уже в первый день странный человек в черном поношенном фраке (один из тех странных стариков, которых можно встретить на каждом шагу, а потом в снах), внимательно рассматривая его рисунок, отметил, что это напомнило ему актрису, которая как раз сейчас в Париже. И, насколько ему известно, даже остановилась в отеле поблизости. – Так вы всегда рисуете Элизабет Бергнер? – спросил старик, отдавая Бруно работы. Он что, действительно сам этого не знал? Но, однако, ощутил пронизывающую дрожь и в тот же самый день выбрался в кино. В седьмой раз. Он сидел в первом ряду и ничего не видел. Слишком сильно ему мутила голову действительность. Так он реально рисовал ЭЛИЗАБЕТ? Вот здесь, в этом городе, он осознал то, что был не в состоянии понять. Он не запомнил название, но какое это имело значение? Достаточно того, что он знал, что это поблизости, возможно, даже напротив дома, в котором умер Шопен. – Прошу прощения, – пробормотал он. – Прошу прощения… вы пани Бергнер? Словно в пантомиме, он простер к ней руку, слова складывались в неразборчивый шепот. Минувшая бессонная ночь замедлила его движения. Или, может быть, это просто мир остановился? Как будто он это уже когда-то видел, слегка склоненный, почти перегнувшийся пополам. Пусть хоть что-то случится, пусть картина движется. Немедленно нужно, нужно, нужно что-то сказать. А иначе застынет так на веки вечные. Вечность это неплохо, но только не сейчас. Поэтому привести в движение себя и мир. Заговори. Пусть это будет что-то очаровательное, умное – что это было? – ведь он выучил наизусть. Он посмотрел на вычурный свод гостиничного нефа, сделал глубокий вдох. Да! Уже знает! Он открыл рот. Не успел. – Элизабет! – раздался чей-то голос позади него. Широкоплечий мужчина обошел его и заслонил Элизабет, фойе, все вообще. Он властным жестом обнял Элизабет за талию. – Добро пожаловать! Прошу! - сказал какой-то человек с салфеткой через руку и повел Элизабет и ее спутника в направлении ресторана отеля. Гардеробщик перехватил шляпку, перчатки и шарф Элизабет. Бруно глядел на скользкую, мягкую ткань. Тонкую и прозрачную – как и он сам. * * * Почти все столики были заняты. Слышался стук столовых приборов, тихие разговоры. Грустный пианист в очередной раз завел «La prière d'une vierge» . Бруно старался не смотреть в сторону Элизабет, но не мог ничего с собой поделать. – Ты прочитала сценарий? – Спутник Элизабет глянул на нее и выпил еще бокал вина. Она надула губы. – Так прочитала? – В Англии написание сценариев является серьезной и уважаемой профессией, как и здесь. В Голливуде же совершенно иначе, – ответила она уклончиво. – Возможно, но взвесь... Бруно перестал слушать. Он наблюдал за Элизабет. Поначалу она слушала внимательно, но уже очень скоро он отметил утомление на ее лице. У него получалось читать женские лица, он мог читать и по лицу Элизабет. А вот ее спутник нет. Он говорил и ел одновременно, не давая Элизабет вставить ни слова. Наконец он закончил есть и говорить. Вытер пот со лба большим платком и задел вино. Звон разбитого стекла и проклятия заглушали музыку. Официант бросился к посетителю, чтобы быстренько проложить ему дорогу к туалету. – Иди, а как вернешься, то столько не болтай. И не пей. – Элизабет не сказала этого вслух, но кто хотел услышать, тот услышал. «Официант скачет, как обезьяна, а спутник Элизабет выглядит как раненый пьяный кентавр», – отметил для себя Бруно. Он подумал, что сделает из этого первый акт того, чего еще нет, но будет, и вытащил альбом для эскизов. Пианист заиграл что-то бравурное и быстрое – что именно, Бруно не знал. Нога Элизабет в башмачке на высоком, очень тонком каблуке (Бруно никогда таких не видел), двигалась в такт музыке. Ее спутник не появлялся. Элизабет закончила есть и аккуратно вытерла рот платочком. Серебряные браслеты съехали вниз. У Элизабет были очень блестящие губы. Он чувствовал, насколько она ему близка. Наступил очень важный момент. Он подумал, что вопреки всему они здесь вместе. Пусть и не за одним столиком, но в одном зале, всего лишь метрах в трех, может, четырех. – Изволите еще что-нибудь? – Над ним склонился официант. Качнулась белоснежная салфетка, перекинутая через руку. Бруно попросил счет. Официант ушел. Бруно вытащил из кармана конверт, который не удалось вручить ей в фойе, и вложил еще то, что набросал. СЕЙЧАС! Он встал и на трясущихся ногах подошел к столику Элизабет. Она посмотрела на него без улыбки. Он поклонился смиренно, вручая на твердом альбоме, словно на подносе, конверт. Она посмотрела на него как на чудака. – В этом конверте я привез вам Дрогобыч, – сказал Бруно и опустился перед ней на колени. Она не ответила. Бруно встал и пошел прочь. Она не знала, был ли это сон. И он тоже потом не знал. Никогда она не открывала конверт. Носила как талисман до самой смерти.