Изображение как не-молчащая поэзия. Бруно Шульц и женские ножки, или Две эстетические антитезы

Арико Като2012, Токийский университет,Япония

Уже тогда изящный дамский башмачок притягивал и тревожил многие мужские сердца. Так, например, мы читаем в Библии о Юдифи и Олоферне: «ее красивая обувь поразила его». («Энциклопедия сексуального знания: Для врачей, юристов и социологов». Варшава, 1937) В «Книге идолопоклонства» Бруно Шульца мужчин захватывает зрелище женских ножек и туфелек. Одна и та же слабость к женским ножкам характеризует мужчин во всей прозе Шульца. Отец, герой рассказа «Трактат о манекенах, или Вторая книга рода» из сборника «Коричные лавки», долго любуется ножками Адели в черных чулках, чтобы наконец поддаться их чарам. «Отец мой, не поднимая глаз, медленно встал, машинально сделал шаг вперед, и опустился на колени». Те, кто знал Шульца, часто упоминают о том, что писатель нередко принимал позы мужчин, которых описывал в своих произведениях. Мария Будрацкая-Темпеле вспоминает, что во время сеансов позирования для портрета Шульцу больше всего нравилось ее платье «из черного бархата с черно-зеленым креп-жоржетом», «туфельки – черные лакированные с зеленой тканью» и черные шелковые чулки . Модель также рассказывает о том, как поэт пил из ее туфельки вино . Это было в 1919 году, то есть через год после того, как Шульц вернулся из Вены. Он тогда присоединился к группе любителей искусств, созданной еврейской молодежью Дрогобыча, в числе основателей которой была и Будрацкая. Дочь знакомой Шульца, Ирена Кейлин-Мительман, вспоминает о некоем событии, которое впоследствии интерпретировали как доказательство мазохистских наклонностей писателя. Это случилось в 1923 или 1924 году, когда Кейлин-Мительман позировала Шульцу, будучи еще ребенком. Она писала, что Шульц внезапно вышел из-за мольберта и пал к ее ногам в такой позе, в какой обычно появляются мужчины на его графике . Аналогичное событие 1927 года вспоминает и Адам Важик. Во время встречи с молодыми девушками в Закопане «Шульц то развлекал нас, изображая шимпанзе, а то внезапно съеживался у ног панны X, персонифицируя собственные рисунки» . Согласно Оле Ватовой, литераторы межвоенного периода считали Шульца мазохистом, и всё из-за его рисунков . Важик, однако, допускал, что в этом не было ничего, кроме попытки подражания или же разыгрывания роли мазохистов и фетишистов, в изобилии присутствующих на графических работах автора «Коричных лавок». Преклонение Шульца, как и мужских фигур в его графике, перед женскими ножками и туфельками, никоим образом не является чем-то новым. О прелестях женских ножек рассуждают, например, Эдуард и Отто, главные герои романа «Избирательное сродство» (1809) Иоганна Вольфганга Гёте, чьи произведения и философия оказали огромное влияние на творчество Шульца. Говоря о Шарлотте, жене Эдуарда, Отто замечает: «– Красивая ножка – великий дар природы. Это – неувядающее очарование. Я смотрел сегодня, как она шла, и мне все хочется поцеловать ее башмачок и повторить несколько варварский, но исполненный глубокого чувства обряд поклонения, принятый у сарматов, для которых нет ничего лучше, как выпить за здоровье любимой и почитаемой женщины из ее башмачка». Упоминание темы питья горячительных напитков из туфельки возлюбленной мы находим также и в «Энциклопедии сексуального знания: Для врачей, юристов и социологов» (Варшава, 1937) – перевода немецкой «Handwörterbuch der Sexualwissenschaft» (Bonn, 1923), дополненной польским автором. В статье «Ботинок и башмачок» автор по фамилии Шейер пишет: «В Польше питье вина из башмачка молодой барышни является весьма распространенным обычаем» . Не исключено, что в немецкой версии автор этой статьи ссылался на цитировавшееся выше «Избирательное сродство» Гёте. Тем же источником мог вдохновляться и Шульц, когда подносил к губам наполненный вином туфелек Будрацкой. В «Избирательном сродстве» описывается сцена, в которой мужчина целует башмачок женщины, образ, хорошо известный из графики Шульца. «Он упал перед ней на колени, и она не могла не позволить ему поцеловать ее башмачок, так и оставшийся у него в руке, и нежно прижать ее ножку к своей груди» . Образ мужчины, коленопреклоненного перед женщиной и держащего в руке ее туфельку, появляется также в знаменитой повести австрийского писателя Леопольда фон Захер-Мазоха (1836–1895), «Венера в мехах» (1870). Эта повесть вдохновила Шульца на создание «Книги идолопоклонства» . Главный герой-рассказчик Северин, сын галицийского дворянина и помещика, преклонил колени перед своей возлюбленной Вандой, молодой и красивой вдовой из Львова, «поймал ее ножку и целовал». Но Ванда убежала, и лишь «ее прелестная туфелька осталась в моей руке», – жалуется герой. «Венера в мехах» Мазоха имеет богатые литературные коннотации, начиная с Библии и заканчивая «Фаустом» Гёте. Образ коленопреклоненного мужчины, держащего в руке туфельку, может быть также соотнесен со сценой с Эдуардом, представленной в приведенном выше отрывке из «Избирательного сродства» Гёте. В немецкой литературе можно найти множество примеров фетишистского подхода мужчины к женским ножкам и туфелькам. Явление это не чуждо и польской литературе, а Шульц продолжает и обогащает этот литературный мотив. Такой способ выражения любви практикуют не только персонажи литературного мира, созданного Шульцем, но и сам он в реальной жизни совершает аналогичные действия. Это поведение следует воспринимать интертекстуально, в соотношении с другими произведениями. В данном контексте нельзя обойти вниманием поставленную Шульцем антитезу. Своим мазохистским или фетишистским поведением Шульц подражал персонажам, представленным в его творчестве. А следовательно, автор дословно вос-производил свое произведение искусства. Таким образом, он демонстрировал антитезу, в первую очередь, тому, что «произведение искусства является подражанием природе». Эпизод Шульца с Кейлин-Мительман, проанализированный в таком контексте, показывает еще и другой аспект этой проблемы. Выйдя из-за мольберта, чтобы пасть к ногам модели, Шульц попросту вошел в свой рисунок, стирая тем самым грань между вымыслом и реальностью или же полностью игнорируя ее. Шульц – автор, который, будучи субъектом собственного творчества, становился в то же время и его объектом. Он был творцом и творческим материалом, режиссером и актером, для которого не существовало разделения на реальность и мир художественного произведения. Искусство представляло собой для писателя неотъемлемую часть мира. И наоборот. Реальный мир становился частью произведения. Что самое интересное у Шульца, это способ, которым он обновляет и подхватывает мотив мужчины, любующегося женскими ножками. Мотив этот проявляется во всем его творчестве, от графики двадцатых годов до повестей и рассказов тридцатых. Отношения между женщинами и мужчинами в его произведениях часто даются в категории созерцания, иначе говоря, мужчин он описывает как наблюдающий субъект, а женщин – как объект этого наблюдения. Отношение между обоими полами является односторонним и не доходит до физического контакта. Однако мало кто из исследователей заметил, что форма этих отношений изменилась в середине тридцатых годов, что отчетливо видно в произведениях, написанных после публикации «Коричных лавок» (1933). Ножки более не являются пассивным объектом наблюдения мужчины. Они начинают «разговаривать». В повести «Весна» из сборника «Санатория под клепсидрой» есть фрагмент, впервые опубликованный в журнале «Скамандер» в 1936 году: «И тогда открываются ноги, заложенные одна на другую и перекрещенные – сплетенные в белую форму, исполненную неотразимой выразительности, а молодые фланеры, проходя мимо, смолкают и бледнеют, потрясенные верностью аргумента, окончательно убежденные и побежденные» . Ноги имеют «форму», которая обладает «выразительностью». «Форма» аргументирует и убеждает ее наблюдателей, которые даже смолкают перед этой «формой». Визуальный объект выполняет вербальную функцию, наблюдатель тем временем перестает быть субъектом повествования. Субъект наблюдения не является единственным, кто описывает объект наблюдения, а этот последний обретает «голос». Аналогичный способ персонификации женских ног мы можем наблюдать в повести «Санатория под клепсидрой», опубликованной в «Вядомостях литерацких» («Литературных известиях») в 1935 году. «Санкционированное сказанной верой, заметно красивеет тело, а ноги, и в самом деле стройные пружинистые ноги в безупречной обуви, изъясняются поступью, прилежно излагают плавным поблескивающим монологом походки богатство самоё идеи, которую замкнутое лицо гордо замалчивает. Руки они держат в карманах своих коротких, обтягивающих жакетиков» . Здесь также ноги «изъясняются», «излагают… монологом» и «красноречиво молчат». Отношение между мужчиной и женщиной, а именно между наблюдателем и объектом его наблюдения, становится интерактивным и равным. Объект наблюдения теперь наделен своим собственным «языком». В Европе издавна существует традиция проводить сравнения между видами искусства, например, между живописью и поэзией. Известны слова «Ut pictura poesis» Горация (Horatius, Ars poetica, 361) и «Живопись – молчащая поэзия, а поэзия – звучащая живопись» Симонида Кеосского (Plutarch,Molarii, 17F-18A, 58B, 346F-347A). Поэзия говорит, а живопись молчит. В этих утверждениях скрывается некая логоцентричная иерархия, а именно – превосходство поэзии над живописью. Шульц выдвигал антитезу этой традиционной иерархии. Согласно Шульцу, созерцаемый объект тоже «говорит». «Живопись – звучащая поэзия» – вот какой тезис заключен в шульцевском мотиве мужчины, любующегося женскими ногами.