Сумерки будут опускаться, или История Бианки

Вера Менёк2012, Университет Дрогобыч, Украина

Той самой окончательной весной, которая читает свой гороскоп всеми возможными способами, и никто не станет ей за это пенять, за стеклянной дверью белого глазурованного помещения кондитерской впервые пересеклись их гороскопы – Бианки, которая у прилавка кондитерской ела пирожное с кремом, и Иосифа, который в тот весенний вечер с отцом и господином фотографом зашел съесть пирожных в ту самую кондитерскую. В этом не было ничего необычного – часто ведь заходишь в любимую кондитерскую съесть пирожных. Но на этот раз было именно необычно: Иосиф впервые увидел Бианку – она была «в белом платье, стройная и каллиграфическая, словно бы вышла из зодиака» . Только позже выясняется, что она и в самом деле вышла из зодиака, а не из своей виллы – одной из самых красивых в городе, и не из этого города – была в нем чужой, была иной, чьей тайны так и не удалось раскрыть до конца. Но это позже, а сейчас только звучная стеклянная дверь кондитерской, через которую вошли Бианка и Иосиф, и пока еще не угадать свою судьбу в «предварительном том звездном аспекте». Ранняя звездная ночь и светящиеся зигзаги на окнах, белый интерьер кондитерской, белое платье Бианки – все это прекрасно могло бы получиться на красивой черно-белой фотографии. К счастью, есть господин фотограф, но Бианка не обернулась, стоя у прилавка, словно бы не хотела позировать. И господин фотограф пригодился единственно на то, чтобы вместе с отцом Иаковом взять под руки засыпающего Иосифа – утомленного долгим возвращением домой через отдаленные предместья, а может, в полусне мечтающего о следующей встрече с Бианкой. И эти сонные мечты, которые охватили его как ребенка, когда он оказался на разложенном на земле плаще отца, исполнились. Но исполнились они отнюдь не в виде более или менее типичной, страстной love story. Было нечто совершенно иное, когда говорятся «слова сладостнейшие, тишайшие и печальнейшие», после чего нет уже никакого утешения, одни лишь опускающиеся сумерки. Вдобавок сонные мечты эти через небольшой, казалось бы, промежуток времени обернулись преступными снами, за которые Иосифа обвинили и арестовали. Но об этом чуть позже. Изучение Иосифом Бианки становится как бы изучением весенних сумерек. И вся любовь Иосифа понемногу растворяется в сумерках, клонится к закату. Загадку удивительной Бианки, которая каждый день в эту пору появляется с гувернанткой на аллее парка, и можно ее наблюдать с великим восхищением и страстью, Иосиф изучает настойчиво, ожесточенно, но и с отчаянием, ибо один только глубокий взгляд ее красивых глаз пронзает его насквозь, и он отлично знает, что Бианке с самого начала известны все его мысли. А знает ли хоть что-нибудь о ее мыслях он? Пожалуй, что нет, но пытается узнать, не догадываясь, что попытки эти окончатся ничем и доведут его до умопомрачения и безумия. Но он все же пытается – безгранично и безраздельно отдать всего себя в ее распоряжение – до последней капли крови, столь сильно желая, чтобы она могла на него положиться. И она полагается на него – а может, только притворялась, что полагается, – когда, не придавая особого значения его пылким открытиям в ее запутанной генеалогии – и лежа в эротичной позе на своей элегантной постели – в одну бескрайнюю запредельную ночь, поначалу будет слушать, разрумянившись и очаровательно полураскрыв уста, чтобы вскоре уже напрямик сказать совсем потерянному Иосифу: «Сделай это… Станешь одним из них». Только этой просьбы удалось дождаться Иосифу, но он предпочел остаться смешным со своей нерушимой верностью и своей миссией, как она о нем сказала. Что ж – по-своему он исполнил свою миссию – миссию преданной и безграничной любви к Бианке. И уже не имеет значения, что не выстрелил его пистолет, засунутый глубоко за пазуху – не выстрелил в защиту Бианки, в борьбе за то, чтобы не дать ее похитить. А ведь ее должны были похитить, потому что она принцесса. Итак, кем была Бианка и откуда эти сумерки, что неуклонно опускаются, как только начинаешь говорить о самом важном? Она была одновременно инфантой и Мессией. Это она – принцесса, наследница трона Габсбургов – делает так, что обычный провинциальный городок превращается в город магический, город, заключающий в себе конечный смысл и внезапное вознесение. Благодаря этому «женскому Мессии» (проф. Владислав Панас) Иосиф обретает свой собственный смысл, изначальный и окончательный, который был дан ему при появлении на свет и о котором он забыл, чтобы годы спустя в великом озарении открыть его заново и соединиться с ним навсегда – не имея, правда, ни единого шанса постичь его от начала и до конца. Потому, собственно, Иосиф так и не постиг до конца Бианку, так и не расшифровал ее тайной генеалогии, а лишь «приоткрыл краешек тайны». И именно это кажется грустным. И отсюда эти сумерки, которые опускаются. Писать о любви Иосифа к Бианке – это как писать вместе с тем о любви Шульца ко всем женщинам, что были в его жизни самыми важными. Это как писать о едином образе любви Шульца к женщине – женщине, которая в его воображении является и инфантой, и Мессией – собственно говоря, это и так, и в то же время не так, ведь на самом деле неизвестно, существует ли она в материальном обличье, и должна ли вообще в таковом обличье существовать. Она инфанта, и значит, ей никогда не удастся избежать угрозы похищения. Она Мессия, и значит, ей никогда не удастся переступить грань страдания. Но она еще и Женщина – все-таки она Женщина, существующая в действительности, в своей несомненной материальности, выходящая из категорий похищения и страдания, и поминутно реализующаяся в страстях, чувствах и эротических актах. И значит, Бианка – все-таки Женщина. Это так, и сомнений тут быть не может. В своей несокрушимой эротической женственности она «чудесно соответствует сама себе» и «до конца осуществляет свою программу». Но лишь эта программа и осуществляется до конца, ибо две оставшиеся – принцессы и мессии – словно бы все время осуществлены не полностью, в них остаются лакуны и для нее самой, и тем более для Иосифа, который не перестает поражаться тому, что «можно вот так просто быть Бианкой, безо всяких уловок и без какого-либо усилия». Для Иосифа своеобразным проявлением эротичности Бианки является даже шершавая кожа на ее коленках. Этот элемент телесности Бианки вызывает у него мучительные противоречия и антиномии, ибо все, кроме ее телесности, – «выше и ниже» – уже только «трансцендентально и непредставимо». Именно здесь – ниже и выше телесности – кроется тайна Бианки и ловушка для всякого, кто захочет эту тайну разгадать и созерцать ее, а значит – в первую очередь для Иосифа. И отнюдь не случайным окажется, что ему будет предоставлена исключительно телесность Бианки, со всем ее эротизмом – а поскольку он не желает познать и полностью принять эту телесность, упорно стремясь к тому, что «ниже и выше», к тому, что таится в глубинах и небесности Бианки, – то это нежелание сделается его личной трагедией. И в конце концов, не Бианка его обманула, и не испортилось ничего «в самой сути весны», как он в какой-то момент пытается жаловаться, он лишь сам себя обманул, рассчитывая познать царственные глубины и мессианскую божественность женщины в полном отрыве от ее земной телесности. А ведь она прежде всего (и несмотря ни на что) была Женщиной, а значит, даже если и полагалась на Иосифа, то вынуждена была отказаться от его идеального плана, отдав предпочтение Рудольфу. Досадно, что в самый драматический момент, когда Иосиф всем пожертвовал ради Бианки, победил Рудольф – победил, несмотря ни на что, несмотря на то, что был в действительности не адептом Книги как единственной истины бытия, а лишь заурядным ее хранителем. Иосиф же был истинным адептом Книги. Книга была предназначена ему, а стало быть, он поверил, что Бианка, будучи, несомненно, частью Книги – тоже ему предназначена. Однако вышло все иначе. В своем изучении Бианки и в своей любви к Бианке Иосиф должен был наконец дойти до главного вопроса и попытаться на него ответить: «Была ли Бианка похищена или же низкая порода отца взяла верх над кровью матери и высокой миссией, к каковой я тщетно пытался ее расположить?» В тот момент, когда он задает себе этот вопрос, Иосиф приходит к выводу, что из трех вариантов ответа правильный – средний, находящийся как бы между «выше и ниже», то есть на земле, а следовательно – ответ в пользу женской телесности Бианки. Да, похоже на то, что в ней победила кровь господина de V., а мать царской крови уже навеки сделалась призраком в осеннем парке у пруда с опавшими листьями. В сущности, Бианка не была похищена, поскольку сама выбрала Рудольфа, который держит ее за руку и готов «выйти на встречу» сопернику-мечтателю, и, стало быть, доблестные устремления Иосифа выглядят жалко – он вынужден распустить все свое паноптикумное войско. Несостоявшаяся идея похищения отражает несостоятельность Бианки в роли инфанты. И она явно отмежевалась от призвания, которое пытался приписать ей Иосиф, покидая город вместе с Рудольфом. Она не решилась на страдание, не выбрала осуществление своей миссии так, как того хотел Иосиф – не решилась быть вместе с ним и страдать вместе с ним. Не решилась исполнить роль Мессии, которую ей уготовила судьба. В ней победила Женщина, а Женщина, по-видимому, не являлась частью Книги и частью предназначения Иосифа. Потому он и оказался побежденным, что его небесная Бианка предпочла стать Женщиной. И стала эротической телесной Женщиной, с «милыми глазами» «ящерицы, извивающейся под одеялом» и все более явно обнаруживающей «предательство священнейшей миссии». «Своя режиссура», которую Иосиф – по его заверению – пытался навязать этой весне, подводя «под ее невероятный расцвет собственную программу», оказалась неумелой. Впрочем, он сам с самого начала знал свой жребий, поскольку после полного фиаско его дерзновенных планов в отношении Бианки трагически заявляет, что он Авель, жертва которого угодна Богу, «но Каин всегда побеждает». Из тех весенних сумерек, что с самого начала сопутствовали любви Иосифа к Бианке, возник Каин – нежданно и в еще более нежданном обличье: ведь Рудольфа даже близко нельзя сравнить с Иосифом: ни с его силой воображения, ни с его самопожертвованием во имя идеи. Печально, что идея Иосифа потерпела крах «по всему фронту», и что по причине этого краха он – тоже «по всему фронту» – зачитывает акт своего отречения от Бианки и передает регентство в руки Рудольфа. Вот оно, воплотившееся умопомрачение Иосифа, до которого довела его Бианка. Итог этого умопомрачения – арест Иосифа по обвинению в его снах – самым преступным сном была Бианка: Бианка, которая отказалась от взлелеянной в ней Иосифом мечты стать инфантой и Мессией, которая не захотела принять принесенную им жертву и теперь – с полным сочувствием обычной сентиментальной женщины – на прощание машет с палубы платочком невинно обвиненному, уплывая оттуда, где она могла бы быть инфантой и Мессией, покидая единственное место любви к ней Иосифа. А обвиненному Иосифу остается лишь констатировать: «В последний раз я взглянул на Бианку». И на том кончается истории любви Бианки и Иосифа. И здесь нельзя не вернуться к началу истории – началу, предвещавшему обоим влюбленным совсем иной жребий: «Тут я впервые увидел Бианку. Она с гувернанткой стояла в профиль у прилавка, в белом платье, стройная и каллиграфическая, словно бы вышла из зодиака». Однако уже тогда появилась некая скрытая печаль, некие сумерки неведомых и неверных линий их любви. Чтобы понять, что судьбы их уже в самом начале «встретились и равнодушно миновались», надо читать по зодиаку. Но читать по зодиаку – даже если умеешь – великое мужество. И великое отречение – если умеешь и если действительно любишь – не попытаться изменить плохой прогноз гороскопа. Иосиф действительно любил Бианку и умел читать гороскоп. Потому-то он и попытался изменить предсказание гороскопа. Попытался – и проиграл. Но почему? Неужели только из-за начертанных свыше звездных линий? Так в чем же, по сути, было дело с неисполненной миссией и потерпевшей крах идеей Иосифа? Известно, что все дело только и исключительно в Бианке. Но – помимо того, что Женщина одержала в ней верх над инфантой и Мессией – что здесь сокрыто еще? Вероятно, сокрыто здесь то, что победа Женщины высвободила в Бианке Демона – того, который Иосифа довел до умопомрачения, его высочайшую идею – до полного краха, а его любовь – до непрерывно опускающихся сумерек. Это можно доказать, реконструируя динамику того, как Иосиф наблюдал Бианку. Это можно понять, сосредоточившись на ключевом высказывании Иосифа, когда он – в момент высвобождения самого аутентичного чувства к Бианке – вынужден с горечью заметить: «Не будет уже никакого утешения. Сумерки будут опускаться». Так что же наблюдал Иосиф в своей возлюбленной Бианке, которая – словно бы незаметно и неуловимо – все более обращалась в Демона? Вот первый случай, когда ее благородная и никогда не уступающая другим цветам белизна обратилась в серость – на самом деле опасную, хотя и прикидывающуюся кроткой: «Бианка вся серая. Ее смуглая кожа содержит в себе какой-то растворенный компонент погасшего пепла. Наверно прикосновение ее руки превосходит всяческое воображение». Да, это «превосходит всяческое воображение» не сулит здесь ничего хорошего. Далее мы вынуждены констатировать, что Бианка – хочет она того или нет – своим видом и поведением провоцирует, чтобы в ней заметили еще некую энергию, помимо ее гордости или «триумфа принципов, которым подчинилась», оттого и «глаза, обведенные темными кругами, таят в себе влажный горячий жар и несклонную к расточительству целенаправленность взгляда, которая не ошибается». Эротический горячий жар ее глаз мог бы стать козырем ее женственности, не будь этой «демонической целенаправленности взгляда». С помощью такого взгляда она способна предвидеть каждый вопрос Иосифа – и отвечать на каждый незаданный вопрос. Разве не демонической силой обладала Бианка, умея на каждый незаданный вопрос ответить «одним глубоким коротким взглядом»? Она как будто заранее знает обо всем, но знание это в ней не благословенно, ибо порождает в ней печаль отчужденности от всего, что естественно, «лишая радости», хотя и наделяет ее «неприкосновенностью, некоей высшей свободой обнаруженной на донышке добровольного послушания». Бианка послушна освобожденному в ней демону, о чем она, пожалуй, не ведала, но в итоге оказалось, что это действительно так, ведь иначе она не обманула бы ни Иосифа, ни самое себя и не даровала бы Рудольфу привилегию быть с ней. А вот очередной пример метода постижения Бианки Иосифом, когда ее максимально расцветший эротизм оборачивается внезапно болезненными ощущениями: «Ее белое платье […] расположилось на скамье, словно раскрытый цветок. Стройные смуглые ноги заложены одна за другую с невыразимым очарованием. Прикосновение к ее телу, вероятно, болезненно от сосредоточенной священности контакта». Каким мог быть телесный контакт с Бианкой, Иосиф не узнал, потому что – быть может, бессознательно – не поддался ее демоническому влиянию, хотя Бианка и пыталась этого добиться. Сам Иосиф, впрочем, утверждал, что в отдалении ее красота принимает иные формы и перестает быть радостной, но, напротив, «будет мучить, невыносимая и неимоверная». Иосифу не довелось изведать эротической женственности Бианки, зато довелось изведать демонизм ее женственности. И то, и другое ее обличья – Женщины и Демона – не укладываются в желанной ему перспективе «выше и ниже», оставаясь посередине, то есть на земле. Ему не удалось возродить в Бианке инфанту и Мессию – она сделала свой собственный выбор. Мы можем лишь догадываться, что в каждой из своих женщин Бруно Шульц мог тоже искать инфанту и Мессию. И каждая из их тоже делала свой собственный выбор. Быть может, он – подобно Иосифу – в самый важный миг любви к какой-нибудь из самых важных для него женщин, тоже вынужден был с грустью заметить: «Не будет уже никакого утешения. Сумерки будут опускаться…» Для адептов Шульца навеки останется тайной ответ на вопрос, какая женщина была для него самой важной. Зато в случае Иосифа он оставил своим адептам полную ясность – это Бианка, именно она была самой важной для него и, наверное, единственной женщиной.