Дебора Фогель – Дозя

автор: Anna Kaszuba-Dębska, 2012

Родилась, согласно официальным альманахам, в 1902 году в Бурштыне, маленьком галицийском городке. Однако истинная дата рождения, которую подтверждают запись в метрической книге и свидетельство о браке, – 1900 год, 4 или 3 января. Похоже, что Дебора сама называет дату 1902 год, уменьшая свой возраст. Происходит из семьи интеллигенции. Отец – Ансельм Фогель – до начала Первой мировой войны работает директором школы фонда барона Гирша. Мать – Лея–Леа, в девичестве Эренпрайс, заведует ремесленной школой для девочек в Бурштыне. Предки Деборы связаны главным образом со Львовом. Ее прадед Нисала–Носн (Авраам Натан) Зюс – известный издатель, каббалист и автор трактатов. Дядя – Якуб Эренпрайс – торгует книгами, издает, пишет и занимается типографским делом, дядя Израиль Давид продолжает дело своего отца, Нисалы Зюса. Дядя Маркус Эренпрайс – раввин, и так же, как дядя Давид Мальц, – сионистский деятель. Атмосфера и политические взгляды, царящие в семье, формируют мировосприятие подрастающей Дози. В 1910-х годах семья Фогель переезжает в родной Львов, где дочь начинает учиться в VII реальной гимназии на улице Дверницкого, 17. Учебу прерывает Первая мировая война, во время которой семья живет в Вене. Там Дозя оканчивает гимназию и 12 июня 1918 года сдает экзамен на аттестат зрелости. После войны Фогели возвращаются во Львов и там оседают, отец Дози получает место служащего в иудейской общине и директора еврейского дома сирот. Они поселяются в доме поблизости, на улице Зборовской, 8. В работе с детьми мужу помогают энергичная, имеющая опыт в педагогической работе жена и увлеченная философией, литературой и историей искусства дочь. В 1919 году Дебора, в соответствии со своими увлечениями, поступает в Львовский университет Яна-Казимира. Посещает курсы по философии, истории и полонистике. Участвует в семинарах профессоров Клейнера, Твардовского, Пташника, Вартенберга. Занимается деятельностью в сионистских общественных и молодежных организациях скаутского типа, таких как «Ха-шомер ха-цаир». Во время учебы входит в Общество еврейских студентов-философов университета Яна-Казимира, где работает вместе со своей подругой Рахелей Ауэрбах (Рохл Ойербах). Оставаясь под влиянием среды идиш, в которую ее вводит Рахеля, решает писать не только на польском, но прежде всего на идиш, хотя этот язык для нее не родной – в семье у нее говорят по-польски. Она дебютирует, когда пишет еще на польском языке. Уже в возрасте девятнадцати лет публикует свой первый рассказ, который называется «Мессия», в журнале «Нова млодзежь» («Новая молодежь»). С 1924 года продолжает обучение в Ягеллонском университете в Кракове, работает над докторской диссертацией, которую защищает в 1926 году. Тема ее доктората «Познавательное значение искусства у Гегеля и его модификации у Иосифа Кремера». После защиты диссертации с удовлетворительной оценкой и сдачи экзамена по польскому языку с оценкой отлично отправляется в путешествие по Европе. Она в восторге от этой поездки. Посещает Париж, Берлин и Стокгольм, где останавливается у своего дяди – главного раввина Швеции – Маркуса Эренпрайса. Из хорошей семьи, молодая, способная, умная и интересующаяся миром, – такой описывает Дебору Мейлех Равич. «…она развлекала общество своими огромными познаниями в материи всяческих теорий искусства. Сама она была доктором философии. Стройная, среднего роста. Лицо чуть излишне, по-деревенски загорелое, каштановые волосы, карие глаза, слегка на выкате, голос очень мелодичный, нежный, приятный. За каждым словом, которое она произносит, стоят как минимум три книги. Знает несколько языков, и все – как родной, только на «мамэ-лошн» говорит так, как говорят на языке, который отлично выучили, поняли каждый его нюанс и с радостью готовы учить все больше и больше». С 1928 года Дебора публикует рецензии по истории искусства, восхищается авангардистскими течениями в Европе и Польше. Она знаток и почитательница кубизма, конструктивизма, критик, сопровождающий творчество еврейских художников, которые подражают Фернану Леже и связаны с львовской художественной группой «Артес», основанной в 1929 году и просуществовавшей до 1935-го. Основатели «Артеса» – Ежи Яних, Александр Кшивоблоцкий, Мечислав Высоцкий. В группу входят в числе других Людвик Лилле, Отто Ган, Генрик Стренг, Александр Ример. Члены «Артеса», зачарованные кубизмом и сюрреализмом, перенимают некоторые элементы этих направлений. Фогель вовлекается в деятельность группы, в дискуссии о новом реализме в искусстве, интересуется проблемами фотомонтажа. Пишет многочисленные рецензии, в том числе посвященные иллюстратору ее творческих свершений – Генрику Стренгу. Публикует тексты по психологии и педагогике, одновременно продолжая работу в качестве лектора по польской литературе и психологии в еврейской семинарии Якуба Ротмана во Львове. Вовлекается в деятельность таких организаций, как Еврейский народный университет, Общество еврейских студентов-философов университета Яна-Казимира, Союз польских художников, где читает доклады, пропагандирующие модернистское видение искусства и литературы идиш, принимает участие в демонстрациях. Пишет стихи, рассказы, переводит тексты с идиш на польский и обратно. Сотрудничает и публикуется во многих журналах, в т.ч. «Хвиля» («Минутка»), «Наша опиния» («Наше мнение»), «Сигналы», «Вядомости литерацки» («Литературные известия»). Создает вместе с Рахелей Ауэрбах в 1929 году журнал «Cusztajer», посвященный проблемам нового искусства и литературы идиш. Обладает свободой в выборе тем, репродукций картин и графики и в реализации собственной эстетической программы. Пишет в числе прочего статью «Тема и форма в искусстве Шагала», с которым знакома лично, публикует работы художников из группы «Артес» и графику Бруно Шульца, который принадлежит к кругу ее задушевных друзей: их познакомил общий друг Станислав Игнаций Виткевич – Виткаций, автор портрета Деборы, выполненного во время ее пребывания в Закопане. Между учителем рисования из Дрогобыча и Деборой Фогель, которая моложе его на восемь лет, возникает взаимное чувство. Обмен творческими замыслами и размышлениями продолжится в обширной переписке. Из этого эпистолярного обмена возникнет первая версия «Коричных лавок». Частые визиты Шульца в дом Фогелей во Львове, прогулки и поэтико-философские дискуссии, брачные планы, которые не реализуются в связи с резким протестом семьи. Близкая подруга Дози, Рахеля Ауэрбах, вспоминает: «Ее мать слегка вмешалась во все это дело, и ипохондрический, депрессивный Шульц, по-видимому, согласился с ней в том, что не является достойным претендентом на роль мужа и отца семьи». Поэтому Дозя выходит замуж за другого претендента, жениха с положением, инженера-строителя Шулима Баренблюта, который старше ее на четыре года. Брачная церемония совершается 11 октября 1931 года. Контакт с Шульцем, естественно, ослабевает, но, кажется, по-прежнему продолжается переписка, в которой она уговаривает его опубликоваться. Сама она дебютирует как поэт в 1930 году – выпускает томик стихов «Фигуры дня», написанный на идиш. В 1936 году Дебора связывает Шульца со своим знакомым, переводчиком польской литературы на немецкий язык, живущим в Вене, – Менделем Найгрешлом. Сама она работает над собственными произведениями и критическими текстами, сотрудничая с журналами в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Бухаресте, Варшаве, Лодзи, Кракове и Львове. В 1934 году публикует очередной томик поэзии «Манекены», а в следующем году – том прозы «Акации в цвету» по-польски и на идиш. Переписка с Шульцем и их дружба возобновляются через несколько лет, когда Дебора уже обретает себя в качестве матери: 3 мая 1936 года на свет появился ее сын Ашер Юзеф Баренблют, которого в семье называют Асем. Позднее материнство высвобождает в ней жизненные силы и новые пласты энергии, определяет иной ритм жизни. Наблюдение за тем, как подрастает сын, заботы о нем приносят ей радость, хотя и отнимают время от творчества, однако она по-прежнему занимается активной деятельностью. Дебора принимает участие в лекциях и дискуссиях, и ее голос равно замечают и ценят как сторонники, так и оппоненты. Ее врожденное чувство справедливости, забота о других проявляются в реальной помощи знакомым художникам и литераторам, оказавшимся в затруднительном материальном положении, что вызвано напряженной ситуацией с антисемитизмом, главным образом в Австрии и Германии. Сознавая положение женщины, она пишет в письме к своему другу А. Лайелсу: «Такие люди, как вы, особенно нужны литературе идиш… восхищаюсь вашей постоянной готовностью, вашей ответственностью. Это чувство берется отчасти оттуда, что во мне тоже есть этот дар, только он не может так хорошо найти свое выражение из-за того, что… что: рискнула бы высказать такое мнение: из-за несчастного счастья, каким является бытие женщиной. “Метафизическая” роль женщины – плыть в потоке изнуряющих мелочей. И еще профессиональная деятельность – с мизерной оплатой, какую только можно себе представить при двух статьях в месяц, – поглощает меня, а ведь мужская конкуренция у нас не допускает, чтобы женщина захватила позиции. К примеру, в нескольких газетах принято, что мужчины, даже те, которым нечего сказать, и графоманы, получают гонорары, а женщины – наоборот, единственный их гонорар – это почет…» Дебора завязывает контакт с Краковской группой и ее окружением, что приносит плоды в виде очередных публикаций об абстрактном искусстве в польскоязычной периодике, такой как «Газета артистув» («Газета художников») и «Тыгодник артистув» («Еженедельник художников»). Станислав Остович пишет в письме Саше Блондеру: «…Так вот эту Фогель, очень интересующуюся группой, я думаю связать с нами». С 1935 года она член нью-йоркской авангардистской группы литераторов идиш, с которой сотрудничает до самого начала Второй мировой войны. Активная, путешествующая, ищущая контакты и понимание своего творчества даже в самых дальних уголках света. Интересующаяся новыми территориями, и в то же время одинокая. Она – писательница, сознательно приговорившая себя к существованию где-то на обочине культурного мейнстрима, и из-за того, что творит на идиш, и из-за модернистского характера своего творчества. Быть может, именно эта периферийность позволяет ей достигнуть истины, дойти до истока, до аутентичности. В письме от 1938 года к Бруно Шульцу, в период их повторного интеллектуального сближения, она пишет: «хорошо быть одному, совсем хорошо быть более чем одному — быть одиноким, оставленным, безнадежно брошенным на произвол оставленности и бесприютности. Тогда “видится” хорошо». Шульц бывает в доме семьи Баренблютов на Лещной во Львове, навещая Дозю и ее мужа-инженера. Проводит воскресенья в разговорах с бывшей невестой. Они в одно и то же время они бывают в Закопане, исхаживая горные тропы, хотя Бруно там отдыхает со своей возлюбленной Юной. В воспоминаниях Юзефины Шелинской мы читаем, что они обе спасают его из беды с пауком – как оказывается, он страдает арахнофобией. Судьба поставила на их пути иных возлюбленных, у Деборы теперь единственный сын Ась, а у Бруно – его избранница Юна. Однако это не мешает им годами лелеять давнее чувство. Дозя пишет: «…вчерашний день, которому я так радовалась, желая возродить и начать им новую эру прежних воскресений, оставил у меня легкий осадок неудовлетворенности… А может, мы бежим от себя подсознательно и из-за этого с некоторых пор всякий раз, когда встречаемся, окружаем себя чужими людьми?.. Ведь наши давние разговоры и наш контакт был одним из тех немногих чудес, какие случаются раз в жизни, а может даже, только раз на две-три или на полтора десятка безнадежных, бесцветных жизней». После 1 сентября 1939-го она посвящает себя помощи художникам, литераторам и артистам еврейского происхождения, прибывающим из-за западной границы. Заботится о них, находит им пищу и ночлег. Александер Ват вспоминает: «К счастью, меня не раздели, потому что иначе я бы, конечно, погиб. Я бежал из Варшавы в летнем плаще, но во Львове еврейская писательница Дебора Фогель, умнейшая женщина, утонченный критик… дала мне шубу своего мужа, уже поношенную, но подбитую изнутри ватином. В ней я прошел всю Россию, и она спасала меня… Это была старая шуба мужа Деборы Фогель, львовской писательницы». В следующие месяцы при советской власти она преподает в школе литературу, но не публикуется, подавленная новой действительностью. Власти не препятствуют выдвинуться другим коллегам по цеху, хотя бы, к примеру, Рахеле Корн. Фогель сознательно отказывается от привилегий, какими пользуются еврейские писатели в СССР. В июне 1941 года Львов занимают немецкие войска, в июле украинцы устраивают еврейский погром, названный Днями Петлюры, в конце года Баренблюмов переселяют в гетто. Дебору убивают вместе с пятнадцатью тысячами других обитателей львовского гетто в августе 1942 года, во время акции ликвидации евреев, вместе с матерью, мужем и шестилетним сыночком Асем. Их останки обнаруживает ее друг, художник Генрик Стренг – Марек Влодарский, который работает на разборке тел убитых во время августовской акции.