Мария Рей-Хазен

автор: Anna Kaszuba-Dębska, 2012

Или Рей-Хасин, родилась в 1900 году, по всей вероятности, в Лодзи. Старшая (на три года) сестра Жоржа Розенберга, жившего до Второй мировой войны в Париже, а после войны, под новым именем – Грегори Р. Маршак – в Мексике и Франции. Происходит из семьи лодзьских промышленников-текстильщиков. Записи в земельном кадастре города Лодзь от 1893 года под номером 1421 свидетельствуют, что компания «Вышевянский &Хасин» купила небольшой земельный участок на улице Полуднёвой, переименованной после Второй мировой войны в улицу Революции 1905 года. Соакционер по фамилии Хасин – с большой вероятностью предок будущей выдающейся пианистки Марии Рей-Хазен. История улицы, на которой промышленник купил участок земли, столь же интересна, как и история семьи Хасин. В 1905 году, когда Марии 5 лет, на пересечении улиц Полуднёвой и Всходней идут бои на баррикадах, о которых до наших дней напоминает мемориальная доска в стене углового дома. Под номером 19 на той же улице видна единственная, последняя сохранившаяся в Лодзи надпись тех лет на языке идиш. Это вывеска Лодзьского общества оказания помощи больным «Linas Hacholim». Рядом, под номером 18, стоял с 1902 года частный молитвенный дом на 30 человек, так называемая синагога Юзефа Нелкена, уничтоженная немцами во время Второй мировой войны. Это почти что соседний земельный участок, буквально в двух шагах от фирмы «Вышевянский&Хасин», где под номером 23, как извещает «Перечень коммерческих предприятий 1926/27 годов», а затем – под номером 20, как извещает «Адресная книга Польши и Гданьска для торговли, промышленности, ремесел и сельского хозяйства» 1930 года, размещается Оптовая торговля пряжей. Фирма «Вышевянский&Хасин» постепенно развивается и уже имеет отделение на улице Зеленой, 9, торговый дом на Гданськой, 40, и Пётрковской, 111, а также фирму «Uniopol», торгующую пряжей и продуктами текстильного производства, на Цегельняной, 23 (впоследствии Щрудмейской). Вероятно, первая варшавская фабрика лакированной мебели на улице Новолипки, 9, – тоже та самая семейная фирма. «Газета цодзенна» («Ежедневная газета») от 1937 года, номер 274, сообщает: «ПЕРВАЯ ВАРШАВСКАЯ ФАБРИКА ЛАКИРОВАННОЙ МЕБЕЛИ, Ш. ХАСИН, ВАРШАВА. НОВОЛИПКИ, 9, ТЕЛ. 11-53-52. Желая получить подробную картину ситуации, мы обратились к старейшине и пионеру в этой области г-ну Хасину, Новолипки, 9, который предоставил нам следующую информацию. «Нитяная фирма, – говорит г-н Хасин, – существует с 1893 г., но лакированную мебель я начал производить несколько позже. Отмечу, что в этой области я пионер на территории Варшавы на рынке лакированной мебели». Вне всяких сомнений, речь идет о той же самой фирме, что подтверждает дата основания – 1893 год. Семья Хасин славится благотворительностью, политико-промышленная газета «Розвуй» («Развитие») от 1900 года сообщает: «Управление лодзьского еврейского благотворительного общества имеет честь сообщить сим, что на поддержку бедных еврейских ткачей, оставшихся без средств к существованию из-за промышленной стагнации, внесли денежные пожертвования следующие особы. Ю. Хасин внес для этих целей 25 рублей». Итак, маленькая Мария воспитывается вместе с братом в прекрасных условиях и наверняка окружена гувернантками высшей квалификации. Мария может совершенствовать свой музыкальный талант и навыки игры на фортепьяно. Она живет с семьей в квартирах на тех улицах, где зарегистрированы фирмы компании Хасин: на Полуднёвой и Щрудмейской (бывшей Цегельняной). Из «Списка абонентов государственных и концессионных телефонных сетей 1932/33 годов» следует, что Хасин Мария проживает на улице Щрудмейской, 46, с номером телефона 210-39. Та же телефонная книга сообщает, что по этому адресу проживает журналист Хасин Давид. В свою очередь, «Адресная книга города Лодзь и Лодзьского воеводства 1937–39 годов» сообщает другой адрес проживания пианистки, однако уже не Марии Хасин, а Марии Хазен, – Полуднёвая, 6. По этому же адресу, с номером телефона 202-74, проживает доктор Давид Хасин. «Польская адресная книга промышленности, торговли, финансов, образования и свободных профессий 1937 года» также представляет в разделе «Врачи» Давида Хасина, проживающего на ул. Полуднёвой, 76. Несмотря на то что названия улиц в тридцатых годах в Лодзи менялись трижды, имена и фамилии остаются неизменными. Но кем именно приходится Марии доктор Хасин, неизвестно. Подрастая, Мария развивает свой музыкальный дар, сочиняет и исполняет музыку в Польше и за рубежом. В 1927 году молодая пианистка дает концерт на французском радио. В феврале 1934 года «Une Semaine de Paris» сообщает о концерте оркестра Пуле в Театре де ля Виль в Париже. Дирижирует оркестром Густав Глёз, солистка вокала Ольга Линн, солистка, аккомпанирующая на фортепьяно, пианистка Мария Хасин. В программе концерта: 3 симфония Марселя Лабея, «Оберон» Вебера, «Песни и пляски смерти» Мусоргского и «Маленькая сюита» Марселя Деланнуа. В том же году Мария продолжает концертировать с оркестром Пуле под управлением Глёза, в котором она солирует на фортепьяно вместе с другим польским виртуозом, Яном Сметерлином, другом Шимановского, и с французом Жилем Марше. Оркестр исполняет по большей части произведения Марселя Лабея. Мария дает концерты и на польском радио – 1 августа 1936 года в 16.00 состоялся, как сообщает «Гонец ченстоховский», ее фортепьянный рецитал. В письме кузену Марии Жоржу Пинетту, обсуждая возможность перевода и итальянского издания «Коричных лавок», Бруно Шульц называет свою приятельницу «д-р Хасин», из чего следует вывод, что в 1937 году она имеет докторскую степень. Мария обладает связями по всему миру. В Париже живет ее брат Жорж Розенберг, участвующий в гражданской войне в Испании против франкистов, а затем часто бывающий в Мексике. В Милане – кузен, публицист и импресарио, Жорж Пинетт. Мария дружит с французскими писателями Роменом Ролланом и членом французской компартии, биографом Сталина Анри Барбюссом, скульптором Наумом Аронсоном, русской художницей Александрой Прегель. Она частый гость в доме матери Прегель и ее отчима Михаила Цетлина, где принимают политиков, писателей и художников, таких как Лев Бакст, Наталия Гончарова, Михаил Ларионов и Маревна, Диего Ривера, Амадео Модильяни, Пабло Пикассо и Эмиль Антуан Бурдель. Эти завсегдатаи дома Цетлинов дают молодой подруге Марии Александре Прегель возможность впитать современные художественные влияния. Именно к ней направляет Шульца Мария Хасин в письме от 1938 года: «Позвоните Александре Прегель, сошлитесь на пана Романа Тумаркина, ее дядюшку и моего друга, который временно находится здесь, в Закопане, и спросите, когда вы можете ее посетить. Это русская, которая уже давно живет в Париже, художница (…), очень богатая дама с большим влиянием и знакомствами, нужными вам milieu. (…) Позвоните ей сразу по приезде (…) попросите совета и рекомендации относительно маршанов и галерей. Она знакома со всеми критиками». Хазин знакомит Шульца со многими своими друзьями, в том числе и с Зигфридом Кракауэром, немецким писателем, литературоведом, киноведом и социологом, живущим с 1939 по 1941 год в Париже, а затем в Нью-Йорке. Между Шульцем и Кракауэром завязывается переписка. Мария – частая гостья в Закопане, где останавливается на отдых в очаровательной вилле «Астория» на улице Дрога до Бялего (ныне – Дом творчества им. Стефана Жеромского, принимающий самых прославленных деятелей польской литературы). Вилла «Астория» располагает 30-ю номерами с балконами примерно на 30 человек. Она расположена в необычном уголке Закопане, на короткой, тупиковой, очень тихой и очаровательной улочке, заканчивающейся у леса Бялего. За оградой виллы течет Белый поток. Это замечательное место, от которого расходятся маршруты и к вершинам гор, и к татранским долинам. Именно здесь, в Закопане, в один из своих приездов, Мария знакомится через Виткация с Бруно Шульцем. После войны Мария живет в Нью-Йорке. В письме к Ежи Фицовскому, вспоминая об их отношениях, она пишет так: «(…) это была интенсивная, необычная и долгая дружба. Когда писем становилось для него недостаточно, он приезжал ко мне в Лодзь, часто без предупреждения, как бы по вдохновению (….) Мы понимали друг друга во всем, что для других было невидимо и неощутимо (….) У меня было много писем от него, которые я закопала в садике у дома перед отъездом из Польши. Это было на аллее Костюшко, 46, в Лодзи. У меня было также много рисунков, одну его графическую работу я подарила в Закопане знаменитому пианисту Эгону Петри, который был ею полностью очарован (…) Письма Шульца были зарыты в садике на ал. Костюшко, 46, перед моим отъездом в Варшаву, т.е. через несколько месяцев после начала войны (…) Я закопала их, наверное, в стеклянном или металлическом футляре – в садике напротив окна, где жил сторож (…) С точки зрения их содержания – их стоило бы отыскать. Сейчас мне кажется странным, что я тогда подсознательно была заинтересована спасти именно эти письма, потому что в то же самое время, закапывая письма Бруно, я сожгла письма моих близких друзей из Франции – Анри Барбюса и Ромена Роллана». Быть может, уничтожая письма своих парижских друзей, сжигая их, Мария чего-то боится? Почему она не прячет их вместе с письмами Бруно Шульца в садике? Уничтожает ли она их из-за политической окрашенности, сегодня уже неизвестно, несомненно одно: и Ромен Роллан, и Анри Барбюсс были вовлечены в коммунистическую деятельность, склонялись к идеям большевизма и сталинизма. Возможно, переписка с ними бросила бы тень подозрений и на саму пианистку, а потому письма следовало безвозвратно уничтожить? Почему к письмам Бруно Шульца она относится иначе? Бережно запаковывает их в футляр и закапывает в землю, надеясь когда-нибудь за ними вернуться, не предчувствуя надвигающейся катастрофы. Годы спустя она вспоминает: «(…) среди них было много интимных писем, т.е. об отношении его ко мне, как к человеку, хорошо ему знакомому из мечтаний и из снов и незнакомому в действительности. То, что было решающим в нашей дружбе – это понимание вещей непонятных и почти не существующих для других. И в то же время – мы переводили это на универсальный язык, как бы музыкальный – слыша вещи невыразимые». Годы спустя в письме Ежи Фицовскому брат Марии Хазен Грегори Р. Маршак так вспоминает об отношениях сестры с дрогобычским писателем: «(…) Я знал, что он испытывал к ней очень интенсивные чувства, даже обожание, и что писал ей, что давно грезил о существовании таких женщин, как она, и что наконец этот сон стал явью».