Эгга ван Гаардт

автор: Anna Kaszuba-Dębska, 2012

Родилась 2 ноября 1912 года во Львове – как гласит надпись на надгробной плите католического кладбища на горе Сион в Иерусалиме. Сама она, создавая имидж на публику, утверждает, что ее мать – полька, а отец – голландец, морской офицер. Другой источник – при том, что день и месяц остаются без изменений – указывает в качестве места рождения Эгги – Элизабет фон Краммер, дочери Станислава и Виктории, – Познань. В познаньской среде к ней обращаются «Франя», или «Франчишка», а муж, Ежи Казимеж Бродницкий, называет ее Али. Имя, под которым она фигурирует в прессе как художница, звучит Эгга ван Гаардт. Видимо, такое разнообразие имен указывает на то, что она пользуется творческим псевдонимом. Весьма интересен и ее личный загадочный логотип в виде дважды перечеркнутой вертикальной стрелы. Этот логотип можно интерпретировать и как геральдический знак. Если это действительно так, то мы имеем дело с древним гербовым изображением символа лиса, что означает хитрость, ловкость и умение прибегать к военным уловкам, а также необычайную сообразительность, помогающую выкручиваться из безнадежных ситуаций. Используя для создания своего имиджа этот символ дважды перечеркнутой стрелы, присутствующий не только на ее работах, но даже на рубашках и галстуках, которые она с энтузиазмом носит, Эгга, быть может, хотела придать себе самой и своим произведениям какую-то особенную ценность? Быть может, она подсознательно стремится внушить адресату некую хитрую мысль? Быть может, не хочет быть саламандрой, как назвал ее Бруно Шульц в посвященном ей эссе? Или же это фамильный знак, означающий принадлежность к некоей особой социальной группе? Около 1937 года Эгга вступает в связь с Ежи Бродницким, сыном Анели Керской (в девичестве Шафаркевич), тот старше ее на пять лет, прокурор из Познани, проживает на улице Скарбовой. По этому же адресу, на Скарбовой, 3, в «Познаньской телефонной книге 1939 года» мы находим пансион Зофьи Керской – по-видимому, родственницы матери Ежи. Вне всяких сомнений, именно здесь размещается довоенная живописная мастерская Эгги. Ежи Бродницкий принадлежит к одной из старейших и крупнейших корпораций сторонников Пилсудского в Познани – «Примиславии», основанной еще в его студенческие годы (1927) группой молодых людей из семей помещиков. Возможно, его фамилия фигурирует среди основателей этого объединения. Все время своего существования при Познаньском университете корпорация сохраняет элитарный характер, объединяя студенческую молодежь из высших классов общества. «Примиславия» имела тесные связи с другой познаньской корпорацией землевладельцев «Корона». Девиз этой группы – «Vitam Patriae – honorem nemini», что переводится «Жизнь Отчизне – честь никому». Она была связана с консервативной организацией сторонников Пилсудского «Великодержавная мысль». С 1932 года входит в состав группы корпораций, которые создают всепольский межкорпорационный союз пропилсудской направленности – Федерацию польских студенческих корпораций. Мог ли титулованный Казимеж Бродницкий, чей отец Витольд Герба Лодзя – потомок членов Великого Сейма, а мать Анеля Шафаркевич – помещица Герба Прус, ввести в столь элитарную среду «полуграмотную» жену, как пишет о ней Ежи Фицовский? Или же, выросши в среде с помещичьими идеалами, он выбирает себе в партнерши практичную женщину, иностранку соответствующего социального класса и с соответствующими семейными связями? А если он и в самом деле влюбляется до обезумения в полуграмотную торговку сигаретами, то, может быть, знак стрелы, связанный с образом старопольского герба, должен придать возлюбленной блеска и сделаться ее подписью, визирующей работы? Личность Эгги расшифровать трудно. На территории Познаньского воеводства в 30-х годах XX века можно встретить землевладельцев с фамилией Гардт, более того, в 1936 году в «Польской книге владельцев недвижимости» мы находим фамилию Эрика Гардта, проживающего по улице Рымарской, 10, в Познани, что, очевидно, свидетельствует о зажиточности Гардтов, но принадлежит ли Эгга к этой семье, неизвестно Загадкой остается не только происхождение Эгги, но и аутентичность работ, отмеченных дважды перечеркнутой стрелой. После смерти Эгги авторство припишет себе ее муж, прокурор Ежи ван Гаардт – Бродницкий. Эгга, видимо, все же была весьма одаренной и трудолюбивой – иначе, как объяснить множество и разнообразие постоянно появляющихся работ? Разве мог бы создать столько произведений занятый своей карьерой прокурор? Согласно краткой биографии, составленной Еврейским национальным музеем в Иерусалиме в 1944 году, свои первые работы – рисунки и графику – Эгга создает в восьмилетнем возрасте. В 1925 году она пишет свои первые акварели, а 1931 обучается скульптуре и черно-белой графике. По сути, она художница невероятно плодовитая, всестороння и постоянно ищущая новые, авангардистские художественные решения. Она пробует силы в качестве иллюстратора, выполняя композиции в технике художественного вырезывания из черной бумаги, вдохновленные африканским искусством, что для Польши тридцатых годов воспринималось как смелое, свежее и авангардистское исполнение. В той же технике она иллюстрирует рассказ Бруно Шульца «Комета», над которым работает в конце 1937 года. Она – единственный художник, которому писатель и одновременно рисовальщик позволяет иллюстрировать свою прозу, и единственная, кому он посвящает пространное эссе. В январе 1938 года Шульц гостит у нее в Познани. Он пишет: «Я у очень милых и интеллигентных людей». Знакомит ее с Витольдом Гомбровичем: «Гомбровичу Эгга Гаардт очень понравилась, он намерен продолжить это знакомство в Варшаве, она произвела на него сильное впечатление». В апреле того же года Анеля Керская, мать Ежи, должна завезти новеллу Шульца, иллюстрированную силуэтными арабесками Эгги, в Цюрих Томасу Манну. Быть может, это ответная услуга за то, что на страницах «Тыгодника иллюстрованого» («Иллюстрированного еженедельника») была опубликована статья Шульца об Эгге после ее дебюта в варшавском салоне Гарлинского в апреле 1937 года. Та самая статья, где Бруно Шульц пишет: «Она одевается с присущей ей элегантностью, в несколько артистической манере, туго перехватывая тонкую талию широким кожаным поясом. В своем эффектном костюме, на стройных ножках, с изысканной головкой, чьи очертания порой расплываются, чтобы сомкнуться в плавный овал Модильяни». Не эти ли стройные ножки одевающейся по-мужски художницы стали причиной ревности, соперничества и быстрого обмена письмами между писателями Гомбровичем и Шульцем? Что-то в этом есть, хотя в письме Шульца Роме Гальперн мы читаем: «Что до Эгги Гаардт – я не увлечен, и вообще опасность увлечься мне не грозит… Несмотря на это, напишу Гомбровичу, чтобы мне не мешал. Очень мило с его стороны, что он проявил такую лояльность в этом вопросе». После публикации эссе Шульца в «Тыгоднике илюстрованом» («Иллюстрированном еженедельнике») происходит резкое охлаждение отношений с Эггой. Та, к его отчаянию, вносит собственные поправки в текст там, где речь идет о ее произведениях, явно не обсуждая их с автором. Необходимо обладать немалой отвагой и силой убеждения, чтобы уверить редактора журнала в правильности вносимых изменений, не спросив согласия самого автора текста. Ничего удивительного, что Шульц чувствует себя уязвленным и советуется с друзьями, он хочет дать опровержение в прессе, хотя, с другой стороны, опасается скандала, утверждая, что у Эгги на руках слишком сильные козыри, и это выставит его в невыгодным свете. В результате опровержение так никогда и не появляется. После дебюта Эгги в салоне Гарлинского, где она представляет 150 художественных работ, в том числе гуаши, пастели и картины маслом, она выставляется в том же году в Мюнхене, Катовицах и Кракове. В 1938 году у нее проходит выставка в Париже в галерее Зак, где представлено 37 работ по мотивам орнаментов, а также первые гравюры на коже. В 1939-м она работает над циклом работ с перспективы птичьего полета. Но увы – начинается война, и почти все ее работы гибнут во время пожара в Варшаве. Эгга с мужем решают эмигрировать. Вместе с матерью Ежи, Анелей Керской, Бродницкие бегут из Польши и направляются на юг Европы. В 1940-м они останавливаются в Риме, где Эгга пишет и выставляет в отеле «Эксцельсиор» 30 картин маслом. Вероятно, для организации выставки и их пребывания в столице Италии были использованы семейные связи Анели Керской, чей кузен, Кароль Мечислав Радонский, – епископ Римско-католической церкви. Вслед за ним они устремляются дальше – к Святой Земле – и благодаря помощи дяди-епископа останавливаются в центре Иерусалима по адресу Каса-Нова в католическом гостевом доме. Эгга творит неустанно. В апреле 1941 года она начинает готовить выставку в «College de Freres», которую открывает среди прочих не кто иной, как епископ Радонский – дядя Ежи. «Газета Польска» («Польская газета») сообщает в воскресенье, 28 декабря 1941 года: «26 числа сего месяца в 11.30 в зале «College des Freres» д-р Тарновский от имени сообщества открыл выставку произведений Э. ван Гаардт, приветствуя собравшихся почетных гостей. Зал, производящий впечатление музея, был украшен польским, английским и голландским флагами и присланными цветами. Торжество удостоили речами его преосвященство епископ Радонский от имени покровителей выставки, патриарх латинской Маат, представитель ордена францисканцев, О. Борковский. Патриарх Маат выступал от имени консульства и голландской колонии, после чего вручил художнице голландский символ в знак признания ее культурной и пропагандистской деятельности. В речах было отмечено следующее: 1. Для польской колонии стала праздником деятельность художницы, которая, объединив на выставке почти 200 картин, созданных в эмиграции, не только продемонстрировала свой блестящий талант, но прежде всего своей стойкостью и самоотречением документально подтвердила несгибаемость польского духа. 2. Палестинской публике дарована исключительная возможность ознакомиться с ярким польским талантом такой широты, разнообразия и охвата. 3. Ценность пропагандистского фактора этой выставки имеет огромное значение для всей Польши. Среди толпы собравшихся можно отметить американских, греческих, югославских, чешских и многих других послов и консулов». За три дня выставку посещают около 1000 человек, Эгга дает многочисленные интервью в прессе и на радио, а часть доходов от выставки передает в пользу польской эмиграции из России лично епископу Радонскому. Выставка пользуется большим успехом и имеет широкий резонанс в польской и английской прессе. Д-р Майзельс, блестящий знаток искусства, подчеркивает в «Палестайн пост»: «Выставка с ее почти двумястами экспонатами является, наверное, самой крупной в Иерусалиме художественной экспозицией одного художника – во всяком случае, женщины. Качественная ценность выставки превосходит количественную». Английская пресса объявляет Эггу польско-голландской художницей и находит в ее творчестве связи с нидерландской живописью и Ван Гогом. Д-р Грант посвящает ей монографию, фрагмент которой публикует «Газета Польска» («Польская газета») в феврале 1942 года. Эгга участвует во многих коллективных выставках. В марте 1943 года Моше Наркис, директор Еврейского национального музея «Бецалель», открывает выставку Эгги и покупает для музея многие ее работы. Он великий почитатель творчества польской художницы и устраивает ей две следующие выставки. О феномене живописи Эгги сообщает польская, английская, еврейская и итальянская пресса. Она делает ошеломительную карьеру. Выставляется в Государственном музее в Эритерии, где экспонирует около 80 работ из терракоты. Постоянно в творческой лихорадке, она не тратит времени на пустые встречи, понимая, что времени у нее слишком мало. Она больна туберкулезом. Осознает, что состояние ее здоровья ухудшается уже целый месяц. Умирает она 25 марта 1944 года в возрасте 32 лет. Говорили, что смерть наступила в результате кровотечения в тот день, когда между англичанами и еврейскими террористами шли бои, и вызванный врач не сумел приехать вовремя. После смерти Эгги впавший в отчаяние вдовец Ежи Бродницкий, на грани самоубийства, поочередно то пьет, то рисует. Тогда его мать, Анеля, решает помочь сыну. Она добирается до корреспондента в Иерусалиме, рассказывает ему всю эту историю и уговаривает написать, что Эгга ван Гаардт действительно похоронена, но не умерла, действительно умерла, но не похоронена. Таким образом, в «Америкэн уикли» от 10 марта 1946 года появляется разоблачительная статья о том, что Эгга ван Гаардт – это не кто иной, как сам Ежи Бродницкий. Через два года после публикации этой статьи Моше Наркис, директор музея «Бецалель», в речи на открытии выставки ван Гаардт-Бродницкого говорит: «Воскресения в Палестине не удивляют. Нас уже ничто не в силах поразить». Эгга ван Гаардт покоится на католическом кладбище в Иерусалиме, а на надгробной плите до наших дней видна надпись: «Польская художница».